Старая толстая птица с длинным носом и ощипанным хвостом сидела, нахохлившись, на ветке развесистого дуба и нежилась в лучах первого весеннего солнца. То тут, то там ... лопались почки, капли прозрачной росы падали с верхних ветвей и, разбиваясь, обдавали ее мелкими холодными брызгами. Птица вздрагивала, недовольно щурилась и прятала голову в плечи.
      Высоко в облаках беспечно носились стрижи. Их задорное чириканье звонким навязчивым эхом разносилось по влажному утреннему лесу, причудливой паутиной вплетаясь в густые заросли орешника. "Вот дураки", - ворчала старая птица, - "Чего они раскричались. Житья от них нет".
      Из чащи на полянку вышла гордая молодая олениха с новорожденным жеребенком. Он, желторотый, пушистый, с большими глупыми глазами, безустали прыгал вокруг нее на своих длинных неокрепших ножках и смеялся: "Мама, мама, а куда подевалось все это белое?" "Вот идиот", - думала старая птица, - "Чего расскакался. Хворостиной бы ему по заду".
      По соседней ветке, таща на спине веточки, листики бодрой стайкой проходили муравьи. Они шли нога в ногу друг с другом и своими писклявыми голосами пели какую-то развеселую песню. Птица не понимала их языка и бурчала себе под нос: "Вот дармоеды. Разбегались тут с утра пораньше. А ну, кыш отсюда!"
      Лес просыпался от зимней спячки. Наполнялся звуками, цветами, запахами. Старая толстая птица вытянула длинную шею и огляделась по сторонам. Рядом никого не было, никто ее не видел. И тогда она, шумно расправив огромные черные крылья и тяжело оттолкнувшись от ветки, бросилась вниз. Теплый поток воздуха от нагретой земли поднял ее над лесом. Она поднималась все выше и выше. Там, далеко внизу остались стрижи, облака, звезды. Легко и свободно, закрыв глаза и блаженно улыбаясь, парила она над всем этим миром, наполненным радостной и бестолковой весенней суетой.
      Сделав еще пару кругов, птица неуклюже плюхнулась на свое дерево. "Дети... Молодежь... Зелень пучеглазая... Ничего они в жизни не понимают".